Все вышло, как Любава и задумывала. В доме никто и не спохватился, для чего она полезла на чердак да копалась в старых батюшкиных сундуках. Одежда его пришлась ей, конечно, не совсем впору. Однако в юности Николай Платонович сложения был субтильного, да и ростом Любава была только чуть ниже своего батюшки. Две ночи ушло у девушки на то, чтобы подогнать одежду себе по фигуре. Затем собрала она кое-какие деньги, немного вещей, взяла старую седельную отцову сумку, тоже выброшенную на чердак, и… Поминай как звали! На третью ночь они с Федором вывели из конюшни лошадей, оседлали их, да и прочь из имения. Несколько платьев своих девушка связала в узел да по дороге утопила в пруду, предварительно сунув в них камень. Чтобы, если искать ее станут, мысль бы и не закралась, что она переоделась мужчиной.

Может быть, Любава бы еще и повременила с побегом, но два дня кряду жених ее Аркадий Дмитриевич являлся к ним в гости, любезничал с нею да расточал свои соображения о будущем устройстве их жизни.

«Что же, — неизменно думала Любава, с удивлением на него поглядывая, — неужто и вправду влюблен он в меня? Так вот сразу согласился жениться!»

Но влюблен ли, нет ли, а был сей молодец ей не по душе. И никак не желала она мириться с таким замужеством. Всю жизнь подчинялась она батюшкиной воле, никогда ему не перечила. И не обижалась на Николая Платоновича за его нелюбовь к ней, понимая и сочувствуя от всей души его неизбывному горю. Сама она матушки своей не знала, но портрет ее, писанный некогда живописцем Матвеевым, был прекрасен. И ежели и в жизни она была такова, как на картине, то утрата и впрямь была непомерна. Теперь же… Нет, не позволит она жизнь свою загубить! Бродил в ее душе неясный какой-то дух приключений, который никак не давал ей усидеть на месте. Оттого и выучилась она фехтовать, и верхом ездила, как цыган какой-нибудь. Она бы и не против — замуж, но выйдешь замуж, и что? Так и просидишь тут вековечно, ничего не зная и не видя при дурне-муже.