— Все будет хорошо, — повторила она.

— Я понимаю, когда бездетные семьи усыновляют сирот, когда родственники берут на попечение малышей, но она ведь нам никто. Ты не обязана тратить свою жизнь на нее.

— Она моя племянница, — возразила Сьюзен.

— Нет, она дочь и внучка проходимок, разрушивших нашу семью, — вскинула голову миссис Джефферс. Во всем ее облике было столько боли и обиды, что дочь вновь обняла ее за плечи.

— Ханна — внучка моего отца и дочь моей сестры, — снова попыталась возразить Сьюзен, стараясь сохранять спокойствие в изрядно надоевшем и затянувшемся споре с матерью.

— Твоей сводной сестры, — уточнила миссис Джефферс, делая ударение на слове «сводной», — а значит, по сути, чужого нам человека. — В ее голосе появилась еще большая обида. — Неужели ты не понимаешь, что, став ее опекуншей, ты предаешь меня, как когда-то твой отец. — Она закрыла лицо руками, и ее плечи затряслись от беззвучных рыданий.

— Мамочка, успокойся! Прошло уже так много лет. Папы давно нет в живых. Пора простить.

— Предательство не имеет срока давности. Он бросил меня ради какой-то вертихвостки. Его минутное увлечение сломало жизнь мне и тебе.

— Но ведь он хотел вернуться, — возразила Сьюзен. — Ты сама не позволила ему этого сделать.

— Я любила его, Сьюзен. Он был для меня всем. Я жила им, дышала им, не представляла своей жизни без него, а он изменил мне. Ты думаешь, такое можно простить?

— И большее прощают, но это дело сугубо личное, — тихо и осторожно, чтобы еще больше не задеть чувства матери, сказала Сьюзен.

Призрак измены отца на протяжении всей жизни дочери жил вместе с нею и матерью. Двадцать лет это была самая излюбленная и обсуждаемая тема в их доме. Сьюзен так к этому привыкла, что уже давно относилась к сему факту очень спокойно и так же давно перестала быть союзницей матери, скорее стала равнодушной слушательницей. Почему? Да просто привыкла.