Так же медленно Брук отступала, чувствуя себя маленькой птичкой под гипнотическим взглядом змеи.

— Не подходите, Гаррет Джексон!

— Мне хотелось получить завтрак в постель, но вы почему-то неодобрительно отнеслись к этому, — напомнил он ей. — На чем же мы порешим?

Девушка уперлась спиной в холодильник. Отступать больше некуда, поэтому она обхватила себя руками и гневно взглянула на своего собеседника.

— Это глупо. Прекратите сейчас же.

Он будто ее и не слышал.

— Давайте посмотрим, что же я могу потребовать. Поскольку пари у нас не ахти какое серьезное, мне остается только надеяться на скромное вознаграждение, такое, которое бы вам ничего не стоило… и напоминало непревзойденном Гаррете Джексоне.

Он наклонился еще ближе. И хотя ее не коснулся, Брук почувствовала себя так, словно он сжал ее в своих объятиях. Она дышала прерывисто, мысли ее путались.

Если бы голова у нее работала лучше, она никогда бы не произнесла слабым голоском:

— Как насчет печенья? Мне ничего не стоит испечь.

У него божественная улыбка, когда он — вот так, как сейчас, — растягивает губы с нарочитой медлительностью.

— А как насчет поцелуя? — Гаррет наклонялся ближе и ближе, но все еще не касаясь ее. — На память о том, что я человек, который любит выигрывать… и выигрывает.

С последним словом он прижал свои губы к ее губам.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Гаррет прижал свои губы к ее губам… прохладным, нежным, трепещущим. Не в силах пошевелиться, она позволяла ему целовать себя.

Никто никогда ее так не целовал! Он не обнял ее и даже не склонился к ней, хотя, зажатая между ним и холодильником, она не смогла бы сделать и шага назад.

Все ее чувства сосредоточились на возрастающем жаре его губ, с такой уверенностью распоряжавшихся ее губами; на возрастающем жаре собственной крови, струей шампанского растекавшейся по жилам.