В холле, наверное, стояли дубовый сундук, длинный узкий обеденный стол, а у подножия красивой лестницы – рыцарские доспехи. На стенах красовались фамильные портреты, а не первые попавшиеся картины, и огромные гобелены, которые вписывались в стиль дома. Мне казалось, что дом возмущается тем, во что его превратили. Сердились стулья и столы, секретеры и бюро, а часы порой стучали так нервно, словно их раздражало все окружающее, а порой так сердито, будто грозили.

Я сказала Эллен, что они твердят: «Торопитесь! Торопитесь!», чтобы напомнить нам, что время течет, и с каждым днем мы становимся старше.

– Да нам и не надо об этом напоминать! – воскликнула миссис Бакл, ее три подбородка затряслись от смеха.

Эллен погрозила мне пальцем.

– Просто она скучает по маме и папе. Не дождется, когда они приедут за ней.

Я согласилась.

– Но когда я не делаю домашнее задание, часы напоминают мне о нем. Часы напоминают, что время бежит быстро или медленно, но, кажется, что они еще и предупреждают.

– Господи, что она говорит! – возмутилась Эллен. А миссис Бакл заколыхалась от смеха, как кисель.

Но все-таки «Дом Королевы» и тетя Шарлотта завораживали меня. Тетя была необычной женщиной, таким же был и «Дом Королевы». Поначалу меня преследовала мысль, что дом представляет собой живое существо, и он ненавидит нас за то, что мы сговорились превратить его в обычный магазин с товарами, пусть даже и ценными.

– Призраки людей, которые жили здесь раньше, разгневаны, потому что тетя Шарлотта сделала дом неузнаваемым, – сообщила я Эллен и миссис Бакл.

– Помилуй меня, Господи! – воскликнула миссис Бакл. Эллен же ответила, что так говорить нельзя.

Но я настаивала.

– Однажды все приведения в доме разозлятся, и произойдет что-нибудь ужасное.

Таковы были первые месяцы моего пребывания в доме. Потом мое отношение к тете Шарлотте изменилось, и хотя я так и не смогла полюбить ее, я стала ее уважать.