— Все о том, сударь, что не дает покоя ни мне, ни прочим. Откуда у вас такие познания в русском языке? Право, я и помыслить не могла, чтоб где-нибудь за пределами России кто-нибудь знал бы наш язык.

— Почему?

— Ах, не спрашивайте! — досадливо поморщила Юлия Николаевна.

— Хорошо, не стану спрашивать, а лучше отвечу. Ничего в том нету необычайного. Я жил в России, будучи дитятей. Мой батюшка служил тут, и довольно долго.

— Вот как… — задумалась баронесса. — Однако где же мой лимонад?

— Вот ваш лимонад, — перед нею тут же оказался статский с бокалом прохладительного напитка.

— Как вы долго, — нахмурилась Юлия Николаевна, но бокал взяла и отпила немного.

— Итак, вы долго жили в России, — продолжила баронесса. — И вернулись сюда вновь. Для чего?

— Как вам сказать… — Князь помедлил. — Без особенной причины, сударыня… Да, скорее, так: без особенной причины.

— Быть может, младенческие воспоминания? — предположил статский.

— Быть может, — с поклоном и улыбкою ответствовал ему Кавальканти.

— Ах, какой вздор! — воскликнула баронесса. — Никогда, глядя на вас, князь, я не заподозрила бы вас в таком… таком… сентиментализме!

— Как вы проницательны, сударыня! — рассмеялся Гвидо. — Но не обманывает ли вас ваша проницательность?

— Думаю, что нет, — серьезно ответила баронесса.

— Полно, Юлия Николаевна, — оборотился к ней статский. — Это даже несколько неучтиво… — осмелился заметить он.

— Как вы дерзки! — нахмурилась баронесса. — Ступайте потанцуйте! — велела она непреклонным тоном. — Это с вашей стороны неучтиво стоять у стены, когда столько барышень не приглашены и скучают. Кстати, князь, оборотитесь к танцующим.

Статский, смутившись, отошел.

— И что я должен там увидеть? — спросил Кавальканти.

— Вон ту молодую особу, что танцует с Руневским. — Баронесса кивнула в сторону Лизы Хованской, не ведавшей о том, что о ней ведется беседа. — Вы знаете Руневского?