Фетида перевела дыхание и продолжила, все так же не открывая глаз.

 – Другая дорога в будущее приведет к славе, превосходящей славу всех королей и воинов. Ты поведешь мирмидонян в битву с такой огненной яростью, которая сожжет все на твоем пути. Твой огонь будет пылать так ярко и высоко, что твое имя запомнят на тысячи лет на всей земле до самого ее края. Но так же, как огонь, разгорающийся слишком ярко, ты быстро сгоришь и не встретишь даже тридцатую свою весну. Гнев и ярость разрушат твою жизнь. Ты лишь издали увидишь мир, и любовь, и безмятежность, – но ты никогда их не познаешь.

Фетида замолчала, готовясь к тому, что должна увидеть, – и лишь потом открыла наконец глаза.

Ахиллес уже пылал огнем. Она знала, что будет именно так, в тот самый момент, когда услышала от оракула о двух возможных жизненных путях для ее сына, – но все равно в ней продолжала жить слабенькая надежда. А теперь, как свеча, на которую кто-то дунул, эта надежда угасла.

 – Ты должен сделать выбор, сын мой, но только не спеши. Рассуждай с осторожностью. Помни, как только выбор будет сделан, Зевс узаконит твою судьбу и твой путь будет предрешен.

Ахиллес усмехнулся, и это была юная и вольная усмешка.

 – Я уже знаю свой путь, матушка!

Он вскинул руки к небу, запрокинул голову и закричал, будто вознося яростную молитву всем богам:

 – Божественный Зевс, я благодарю тебя за предоставленный мне выбор! Я выбираю жизнь воина и вечную славу!

Небеса раскололись с оглушительным громом, гигантская молния, сверкая зигзагами, ударила Ахиллеса, наполнив его алой первобытной силой. Он стал вдруг взрослее, выше ростом, шире в плечах, он стал чем-то большим, нежели до этого момента. Его глаза запылали ржавым оттенком старой крови, губы растянулись, обнажив зубы в зверином оскале, и Ахиллес еще раз закричал, сообщая небесам о своем решении, только его голос звучал уже совершенно иначе: