Никогда в жизни не назову ее ни Машей, ни Марусей. Только Марией. Только с уважительным преклонением перед этой женщиной, заполнившей для меня весь космос, всю эту жизнь.

Сегодня, перед тем как сходиться, взял ее в руки и стал на колени. Она была легка, почти невесома. А я, обнаженный, с восставшей плотью, смотрелся, наверное, как козел. Покорно отдавши себя, она не глядела на меня, пока я неистовствовал, пытаясь через телесные судороги разрядить переполняющее меня до физической боли чувство любви.

Кончив, мы лежали на полу, на ковре, оба обессиленные. Жена мирно дрыхла на кровати. Я смотрел на светлое лицо Марии, и оно почему-то казалось мне и родным, и недоступным, и близким, своим, и возвышенным в недосягаемую область пространства. Моя Мария, ты снизошла к моей любви, как снисходит любая женщина, отдавая себя мужскому нетерпению. Но за тобою осталась твоя чистая высота, достичь которой мне не дано. И может быть, как раз поэтому моя любовь бьется об эту преграду до боли, пытаясь пробиться в вечность.

Что она думает обо мне? Ведь как-то она относится к тому, что у нас с нею происходит каждую ночь? Интересно, а ее это выматывает, как меня? Ведь она тоже тратит силы, чтобы пробиться ко мне из своего трансцендентного бытия. Я это чувствую. Ведь для меня она не просто изображение на дощечке. Неужели она хочет меня так же, как я вожделею ее? И какова природа ощущений у них в потустороннем мире? Испытывают они страсти или только блаженство от полноты несуществования? Это последнее — чувство блаженства смерти — мне знакомо.

Как-то раз я неожиданно сильно заболел. Хотя я вообще болею редко. Видимо, это был грипп. Температура под сорок. Лежу на диване. И вдруг — удивительное ощущение: такое чувство, будто я балансирую на некоей важной и тонкой жизненной грани, и притом мое положение совершенно равновесное — легко могу сойти с нее хоть в ту, хоть в эту сторону. По эту сторону, понятно, жизнь; а вот с другой стороны — нечто новое, совершенно неведомое и странное.