Нора Манин проснулась ровно в четыре часа. Она не удивилась, лишь сонно поморгала, разглядывая электронные часы на тумбочке. Часы моргнули в ответ. С тех пор как ушел Стивен, Нора просыпалась в это время каждую ночь.

Иногда она читала, иногда, заварив чай, смотрела телевизор, глушила мозг глупой программой для полуночников. Эта ночь была другой. Нора поняла, что бессмысленно даже пытаться снова уснуть. Завтра — вернее, сегодня — она уезжает в Венецию. Начинает новую жизнь, потому что со старой покончено.

Электронные часы и кровать — вот и все, что останется в комнате. Вся прочая жизнь аккуратно упакована по контейнерам и сумкам и оставлена на хранение… или как это назвать? Нора со стоном поднялась и прошла босиком в ванную. Щелкнула по флуоресцентной полоске, и висевшее над раковиной зеркало ожило. Нора сполоснула лицо и внимательно изучила его в зеркале. Искала решимость, но видела лишь страх. Нора прижала руки к груди, между ребрами, и к животу. Ей казалось, именно там поселилась ее печаль. Стивен, без сомнения, нашел бы для ее ощущений медицинский термин, какое-нибудь длинное латинское название.

— Как же я устала, — сказала она своему отражению.

Так и было. Она устала от своей тоски. Устала притворяться веселой и легкомысленной перед друзьями, знавшими, как потрясла ее неверность мужа. Устала от нудной дележки совместно нажитого. Она помнила, как они волновались, когда нашли и купили этот дом, помнила о первых днях брака, когда Стивен получил назначение в Королевскую бесплатную больницу. Нора думала тогда, что Хэмпстед — престижное место для учителей, преподающих искусство стекла и керамики.

— Но не тогда, когда они выходят замуж за хирургов, — сухо ответила мать.

У дома даже было название — «Бельмонт».