Вельможи в сединах монарха окружают, Их слезы общую напасть изображают; Потупленны главы, их взоры, их сердца, Казалося, туман простерли вкруг венца; На смутных их челах сияет добродетель, В которых свой позор прочесть бы мог владетель. Дух бодрости в тебе, вещают, воздремал! Но царь, то зная сам, их плачу не внимал. Уныл престольный град, Москва главу склонила, Печаль ее лицо, как ночь, приосенила; Вселилась в сердце грусть и жалоба в уста, Тоскуют вкруг нее прекрасные места; Унынье, растрепав власы, по граду ходит, Потупив очи вниз, в отчаянье приводит, Биет себя во грудь, реками слезы льет; На стогнах торжества, в домах отрады нет; В дубравах стон и плач, печаль в долинах злачных; Во граде скопища, не слышно песней брачных; Всё в ризу облеклось тоски и сиротства, Единый слышен вопль во храмах божества. Грызомая внутри болезнью всеминутной, Казалася Москва воде подобна мутной, Которая, лишась движенья и прохлад, Тускнеет, портится и зарождает яд. Народ отчаянный, гонимый, утомленный, Как будто в Этне огнь внезапно воспаленный, Лесистые холмы, густые древеса С поверхности горы бросает в небеса. Народ возволновал!.. Тогда, при буйстве яром, От искры наглый бунт По стогнам разлился, на торжищах горит, И заревы Москва плачевных следствий зрит. Противу злых вельмож мятежники восстали, Которы строгости царевы подгнетали, Которы душу в нем старались возмущать, Дабы при буре сей Россию расхищать.