— «Ориенталес» чемпион! — и бегом бросился прочь, чтобы не слышать ругательств, отпущенных в его адрес.

Он вышел на полуденный зной и остановился — словно фигура с завязанными глазами и весами в руке. Я поступаю справедливо, решил Конде, поместив на одну чашу служебный долг, а на другую — неотложную потребность собственной плоти. Отчет или постель? Хотя он уже знал, что вердикт вынесен в пользу сиесты — по-мадридски, как и только что съеденное косидо, сказал он себе, сворачивая за угол и направляясь в сторону улицы Десятого октября. И, еще не увидев этой женщины, нутром почуял, что она близко.

Эксперимент почти всегда удавался, где бы Конде ни проводил его. Входя в автобус, магазин, офис, даже находясь в сумраке кинозала, он всегда убеждался в положительном результате: какой-то звериный инстинкт натасканной ищейки мгновенно и безошибочно направлял его взгляд на фигуру самой привлекательной женщины, словно поиск красоты являлся для него жизненной необходимостью. Вот и сейчас этот эстетический магнетизм, пробуждающий либидо Конде, не мог его подвести. Под ослепительным солнцем женщина светилась, будто потустороннее видение: волосы — рыжие, пылающие, вьющиеся и мягкие; ноги — как две коринфские колонны, увенчанные капителями великолепных бедер, едва прикрытых коротко обрезанными джинсами с бахромой по низу; лицо — раскрасневшееся от жары, наполовину скрытое круглыми темными очками; рот — крупный, с пухлыми губами, свидетельствующий о сладострастии и жизнелюбии. Такой рот удовлетворит любую прихоть, фантазию или каприз, какие только подскажет воображение. Черт, ну до чего хороша! — подумал Конде. Будто родилась из отблесков солнечных лучей, чтобы утолить самые жаркие, идущие из глубины веков желания. Уже давно Конде не испытывал эрекций прямо на улице, с годами он стал более вялым и слишком рассудочным, а тут вдруг почувствовал, как в желудке, прямо под протеиновым слоем косидо по-мадридски, что-то ожило и шедшие оттуда волны неожиданно преобразовались в упругую плотность ниже живота.