Карина поблагодарила его весело, искренне и даже более того: предложила прокатиться с ней до заправки, а потом она подбросит его до дома — ты же весь потный и грязный, вон и лицо испачкал, сказала она, и Конде почувствовал, как заколотилось сердце в ответ на приглашение этой возникшей из ниоткуда женщины, чьи смех и манера растягивать слова так сладко его завораживали.
Под вечер, отстояв очередь за бензином и выяснив, что это мама Карины привязала лист с освященной пальмовой ветви к зеркалу заднего обзора, поговорив о проколотых автомобильных шинах, о жаре, о ветрах, которые неизменно налетают во время Великого поста, и выпив по чашке кофе дома у Конде, они условились, что по приезде из Матансаса Карина сразу позвонит и вернет ему «Фрэнни и Зуи» — лучшее из того, что написал Сэлинджер, заявил Конде, не в силах сдержать восторга, вручая ей книжку, которую не давал в чужие руки с того дня, как сумел украсть ее из университетской библиотеки. В общем, за болтовней они лучше узнавали друг друга — и все вроде шло как по маслу.
Конде ни на секунду не спускал глаз с Карины. Он честно признал, что девушка не настолько красива, как думалось поначалу (по правде говоря, рот все же слишком велик; взгляд серьезных глаз кажется грустным, и вся часть ниже пояса, пожалуй, жидковата, критически отметил он про себя), однако ему понравилось умение Карины радоваться от души, но главное — поразила ее непостижимая способность без особых усилий и приемов возбуждать в нем мужскую энергию до экстремальной готовности, причем прямо посреди улицы, под палящим солнцем и на полный желудок.