В последнюю секунду удержалась. Подумала: ведь он, убогий, даже не понимает, что творит. Видно, мама с папой в детстве не преподали элементарных правил поведения. В общем, я его очень резко осадила, буквально вытолкала из комнаты и пресекла всякие попытки поговорить о живописи. Мы занялись договором, и я строго следила, чтобы беседа не выходила за рамки этой темы. И вот, в ресторане Анненский решил наверстать упущенное. Говорил, что у него есть связи. Что, возможно, ему удастся устроить мою персональную выставку. Обещал рекламу в прессе. Короче, разливался соловьем.

— А вы?

— А я сказала «нет». Раз пятнадцать. С первых четырнадцати до него не дошло.

— Но почему? — удивился Куприянов. — Насколько мне известно, персональная выставка — это очень лестное для художника предложение.

— Возможно. Но я никогда не выставлялась и выставляться не собираюсь, — отрезала я.

— Значит, Анненский ушел ни с чем? — уточнил Сергей Дмитриевич.

— Ни с чем, — подтвердила я.

— И больше вы с ним ни разу не виделись?

— Ни разу.

— Может, разговаривали по телефону? Или общались по почте?

— Нет.

— А через посредников?

— Тоже нет.

— И вы ему ничего не передавали? И не посылали?

— Никогда.

— Тогда как вы объясните тот факт, что мы нашли вот эту картину… — Куприянов полез в карман, вытащил фотоснимок и протянул мне, — …в кабинете Юрия Львовича?

Я взяла снимок, посмотрела и почувствовала, как кровь стремительно отливает от лица.

— Варька! — закричал Генрих.

— Прошка, нашатырь! — скомандовал Марк. — В ванной, в аптечке! Леша, принеси воды! —А сам подскочил ко мне и легонько тряхнул за плечи. — Нагнись, слышишь?

Но я вместо этого вскочила и, опередив всех, опрометью вылетела из гостиной. Ворвалась в спальню, рывком отодвинула письменный стол. За ним стояли холсты на подрамниках, доски, картон… Мои картины… Картины, которые я не показывала ни единой живой душе. Я торопливо перебрала их. Нету! «Пир во время чумы» с Вальсингамом-автопортретом исчез.