Я пока что к этому не готов. Я еще слишком молод, а ты хочешь меня по рукам и ногам связать пеленками-распашонками. Знаешь, как молодых горячих коней связывают? Им цепью или крепкой веревкой обвязывают передние ноги, чтобы не смогли далеко убежать, и отпускают на лужок с зеленой травкой: иди, мол, касатик, попасись немножко, но из дому, смотри, ни-ни. Вот и ты хочешь меня точно так же связать. А я конь вольный, и гулять я хочу не на тесной лужайке, и не со связанными ногами, а на воле и совершенно свободным. Мне жаль, что всё так получилось. Я этого не хотел. Правда не хотел. Но ведь ты не можешь меня упрекать? Тебе ведь не в чем меня упрекнуть! Я ведь не насиловал тебя, не заставлял, не принуждал. Ты сама, вполне добровольно… Ну, в общем, ты сама знала, на что идешь. И не надо перекладывать на мои плечи свои проблемы. В общем, извини, Женя. Короче, счастливых тебе каникул…

Женя и слова не смогла сказать. А Он и не ждал ее комментариев. Высказал, что хотел, рывком застегнул молнию на сумке, и вышел из квартиры, аккуратно прикрыв дверь. Наверное, заботился о нервах беременной: неполезны беременным резкие звуки…

Если Жене и раньше приходилось выслушивать в свой адрес много 'лестных' слов от родной матери, то теперь, когда на возвращение блудного мужа не осталось ни малейшей надежды, Ираида Алексеевна и вовсе словно с цепи сорвалась.

— Идиотка, какая же ты идиотка! Мало того, что забрюхатела в младенческом возрасте, ты еще и кобеля своего не сумела привязать! Какого хрена я его три месяца поила-кормила, если он собрал манатки и был таков?! Аборт сделать ума не хватило?! Так мужика надо было держать руками и ногами! Надо было повиснуть на его шее насмерть. В конце концов, это его ребенок, вот и пусть бы за него отвечал! Мне тридцать семь лет, мне свою жизнь надо устраивать — я на тебя всю жизнь положила, хоть раз в жизни могу о себе позаботиться?! Мне что, до гроба тянуть тебя с ребенком?! Почему не сделала аборт, пока время позволяло?!