Может быть, обладай ее мать повышенным чувством такта и обыкновенной человечностью, Женька не загнала бы себя в такие глубокие комплексы. Но ожидать чуткости от Ираиды Алексеевны было бы крайне наивно. Да Женя и не ожидала. Но почему-то все равно так больно оказалось ее равнодушие, даже бездушие. Вместо того, чтобы по-человечески посочувствовать беде дочери, мать без устали несколько месяцев к ряду радовалась тому, что так и не стала бабушкой в тридцать семь лет. По-прежнему бегала на свидания, приводила в дом очередных кандидатов в мужья. В отличие от дочери, которой самой природой, казалось бы, велено было жить, дышать полной грудью, но самовольно превратившей себя в затворницу, Ираида Алексеевна веселилась за двоих. Изо дня в день, крутясь у зеркала перед очередным свиданием, говорила будто бы сама себе, но непременно погромче, чтобы Женя слышала и приняла во внимание ее слова:
— А что, ведь хороша, правда? Ах, хороша! И никакая я не бабушка — надо же, придумала! Врешь, мне еще рано в бабушки записываться! Фигушки тебе бабушку, я еще ого-го!
Ираида Алексеевна действительно была еще ого-го. А вот Женька вроде как поменялась с нею ролями. Мать вовсю молодилась, а Женька словно стала бабушкой без внуков. Может, и не внешне, но внутренне именно старушкой себя и ощущала. Сначала думала — пройдет, ведь все говорят, что время лечит. Но время шло, а Женькина болезнь только прогрессировала. По-прежнему никого не хотелось видеть. И, что еще хуже, не испытывала ни малейшего желания почувствовать на своем молодом горячем теле крепкую мужскую руку, жадную до ласк.