Когда мы вбегаем в гостиную, мама сидит, откинувшись на диванную спинку и неубедительно притворяясь равнодушно-высокомерной. Отец буравит ее потемневшим взглядом, а по стене за его спиной стекают вниз ручейки виски. Пол устилают бутылочные осколки.

Дожили! — с грустью думаю я.

— Вы только полюбуйтесь! — восклицает папа, упирая руки в оплывшие бока и кивая на стену. — Она метила мне прямо в голову! Если бы не моя прекрасная реакция, меня бы уже не было в живых!

— Ты с любой реакцией увернулся бы, — с притворным спокойствием произносит мама. — Потому что слишком любишь себя.

— Прекратите же! Даже стыдно! — кричу я. — Что у вас тут снова произошло?!

Мама гордо вскидывает голову.

— Ваш отец убежден в том, что я никогда не любила его и не люблю теперь. Интересно, какого же тогда черта я вышла за него замуж?! Зачем родила ему двух дочерей?!

— Если бы ты хоть каплю любила меня, тогда бы… — гремит папа.

Мама неожиданно вскакивает с дивана.

— Все мы люди! Нам свойственно совершать ошибки! — странно изменившимся тоном произносит она. — Главное, уметь признавать их.

— Я почему-то никогда не совершал ничего подобного! — запальчиво кричит папа.

Изумленно смотрю на сестру. Она стоит, поджав губы, и, кажется, знает, о чем идет речь. Я же ничего не пойму и чувствую себя так, как, наверное, чувствует иностранец, очень плохо говорящий на языке людей, в чьей стране он сейчас находится.

— Ты совершал многое другое, — устало говорит мама.

— Что, например? — требует отец.

Она поднимает руки и качает головой.

— Все, с меня довольно. Я иду спать. Девочки, простите, что мы вас так принимаем. — Она устремляется к двери. — Точнее, что не принимаем никак…

Остаемся в гостиной втроем и слушаем мамины шаги на лестнице. Когда они стихают, наверху хлопает дверь и щелкает замок, отец хватается за свою лысеющую голову и издает странный звук — подобие стона.