Касьян с жаром взялся за первую свою собственность (и, наверное, последнюю!): приобрел мебель, светильник, палас и прочую хренотень, как он сообщил друзьям.
А кухня, которой он вовсе и не занимался, оказалась уютнее, теплее, и здесь он проводил свое домашнее время. И гостей принимал, и спал, и телек сюда купил, а комната пылилась в полном унынии.
"Вот женишься, тогда и комната пригодиться", - говорила мать, надеясь все ещё на его женитьбу. Он не разочаровывал свою боевую маму - пусть тешится мечтами - это не возбраняется, зато не действует! Сам он был уверен, что старость примет бобылем:
Никто ещё ему так не глянулся, чтобы можно было соединяться "навеки". Даже нынешняя его более-менее постоянная пассия, такая же энергичная, как и его мама, юная девушка, студентка, Оля, или Олик, - как её все звали, понимала, что ей "не светит" и вскорости собиралась покинуть Касьяна ради чего-нибудь существенного, хотя Касьяна, как могла, любила. И он вроде бы да... А вроде бы - и нет?.. Шут его, Касьяна, разберет! Он и сам себя иной раз не понимал.
... Вот она, неведомая Кика-Александра!
Она смотрела на него с глянцевого цветного листа прямо, как говорят, в душу - пронзительно голубыми узкими глазами с густо накрашенными черными ресницами, и от этих черных ресниц глаза становились почти белыми, удивительными, и даже пугающими. Усмешка светились в них... ... Да-а, женщина неординарная, подумал Касьян и ощутил вдруг тревогу, взявшуюся ниоткуда, - будто забили, зазвонили вовсю колокола, которые предупреждали о чем-то.