Но та так восхищенно смотрела, так старалась прикоснуться хотя бы невзначай, так искренне расспрашивала обо всем, что она продолжала сидеть. Думая, что надо спровоцировать Вику на шаг, который та подсознательно хочет сделать — потому что она, Марина, вызывает желание у всех и всегда.

А потом она деланно озаботилась тем, что отвлекает новую знакомую от столь важной учебы. И, выслушав протесты, заявила, что в таком случае, может, им стоит перейти на лоджию и позагорать, — и решительно стащила платье, опускаясь на предложенный деревянный шезлонг. И удивленно посмотрела на Вику, когда та через какое-то время появилась в купальнике, в двух убогих цветастых тряпочках, обтягивающих слегка обросшие мясом кости.

— Но ведь тело должно дышать, Вика! Ну что вы — ну кто вас тут увидит? Да, мужчины любят подсматривать, я знаю — но разве вам есть чего стесняться? Вы такая приятная, должна вам сказать…

Максимум, на что та решилась, — это стащить верхнюю часть купальника, обнажив крошечную грудь, грустную и вялую, с неожиданно большими сосками. И то для нее это было слишком — прямо-таки как добровольное восхождение на костер. На нее даже смотреть было жалко — она так пугливо озиралась, словно не понимала, что, увидь ее мужчина, что было технически невозможно, он тут же отвернется. Да она даже от Марины прикрывалась — и чувствовала себя явно неуютно.

А она, Марина, сама не могла себе объяснить, зачем ей все это надо. От скуки, наверное. А может, потому, что единственное, что ее интересовало в жизни, — это люди и секс. И пусть практически все считали ее дурой — она умела наблюдать и делать выводы, и вести беседу, направляя ее туда, куда нужно было ей, и играть с собеседником, говоря то, что он хочет услышать.

Те, кто ее окружал, думали о чем-то еще — об учебе, карьере, деньгах, — а она только об этом.