Он даже начал напевать, что иногда делал, когда был один, посылая свою песню деревьям и голубому небу: «Вот и май настал, когда веселые парни поют и играют и милых своих провожают». Но когда он выехал на ярко освещенную солнцем широкую лужайку, то умолк и остановил лошадь. Лужайку пересекала дорога, сворачивавшая влево, не доходя до открывшегося взору дома.

Дом. Фердинанд от неожиданности даже присвистнул.

Определенно это было нечто большее, чем просто дом. Скорее его можно было назвать усадьбой, хотя это было бы преувеличением, признался он, вспомнив о величии Актон-Парка, где прошло его детство. Тем не менее усадьба «Сосновый бор» была крепким солидным домом из серого камня, построенным в большом парке. Даже конюшня и каретный двор, куда вела дорога, были весьма внушительных размеров.

Взгляд Фердинанда упал на двух мужчин, косивших траву. И только тогда его поразила аккуратная ухоженная лужайка. Один из мужчин с любопытством взглянул на него, опершись обеими руками о длинную ручку косы.

– Это усадьба «Сосновый бор»? – Фердинанд указал хлыстом на дом.

– Да, сэр, – ответил Мужчина, почтительно коснувшись своего лба, Фердинанд продолжил путь, испытывая небывалый подъем. Как только он решил, что отъехал достаточно далеко от косарей, то снова запел. «Танцуя на траве, – пел он, начиная с того места, где прервал песню, – тра-ля-ля».

Он взял высокую ноту и тут заметил, что лужайка не доходит до дверей дома, а кончается перед низкой, аккуратно подстриженной изгородью из самшита, за которой виднелся английский парк. И, если он не ошибался, там был и фонтан, и он действовал.

Почему, черт побери, Бамбер так легкомысленно отнесся к этой явно значительной собственности? Может быть, имение – лишь пустая раковина за впечатляющим фасадом? Определенно внутри оно должно быть сырым и ужасно ветхим. Но даже если это так, он будет считать, что его осчастливили. Почему перспектива увидеть немного плесени должна испортить ему настроение? Фердинанд бравурно закончил последний куплет своей песни.