– Чертовски просто, – давясь от смеха, с трудом выговорил Джеймс. – Куда уж проще…

Ни к только что скончавшемуся графу, ни к его вдове и осиротевшей семье Эллиот не испытывал никакой жалости. Как и стыда за то, что собирался сделать.

Джон Эллиот был человеком, не знающим жалости. Чувство стыда ему тоже было неведомо.

Угрызениями совести он никогда не мучился.

Час спустя он ввалился в свою крохотную лачугу, расположенную в самом начале грязного проулка. Джустина, его жена, притулившаяся около очага, в котором едва теплился огонь, подняла навстречу мужу злобный взгляд и встала, зябко кутаясь в грязную шаль.

– Где тебя черти носят, а? Ужин подгорел, и в этом, само собой разумеется, виновата я. Короче говоря, Джеймс Эллиот, коли ты останешься сегодня голодным, то только по своей вине и ни по чьей другой. Будь я проклята, если буду все это еще раз подогревать.

Эллиот оскалился, открыв ряд неровных пожелтевших зубов.

– Да пошла ты со своим ужином, – грубо отрезал он и гордо поднял над головой матерчатый саквояжик. – Завтра к вечеру мы закатим настоящий пир, или я не Джеймс Эллиот!

Услышав такое, Джустина уперла руки в крутые бока и вся подобралась, подозрительно оглядывая мужа с ног до головы. Глаза ее настороженно сузились.

– О чем это ты? – притворно ласково поинтересовалась она. – Никак собрался пировать на те жалкие гроши, что тебе платят из милости? А может, Джеймс Эллиот вместо работы удачно поохотился в лесу и наловил дичи?

В ответ Джеймс молча, сунул руку в саквояжик, извлек оттуда серебряную шкатулку и с торжествующим видом поставил ее на грязный колченогий стол. Джустина заворожено уставилась на нее. Маленькая девочка с черными лохматыми волосами неловко подковыляла к столу, уцепилась за ногу отца и с любопытством потянулась тоненьким пальчиком к серебристо поблескивающему чуду.