Я помню, как Алена оглянулась беспомощно — словно принцесса, случайно попавшая к нищим, — увидела собирающихся вокруг ненужных зрителей…

— Настя! — крикнула она. — Настя!

С крыльца к ней уже бежала ее дочь. Помню, на ней был выцветший сарафан и резиновые сапоги. Казалось, этот чумазый ребенок не может иметь никакого отношения к случайно залетевшей в наш поселок красавице. Но красавица подхватила Настю, усадила в автомобиль. Крикнув что-то бабе Вале, Алена села за руль, и автомобиль умчался, как вихрь. Осела пыль на дороге. Снова наступила звенящая тишина. Все разошлись. Только баба Валя, не проронившая ни слова, смотрела в театральный бинокль — туда, где скрылись алые паруса.

Больше никто Алену в поселке не видел. Только иногда до нас доходили слухи, что муж Алены сделался банкиром, и живет она теперь какой-то сказочной жизнью. Баба Валя вдруг разлюбила расспросы о дочери. Стоило спросить ее об Алене, как она умолкала и уходила торопливо, беспорядочно тыкая в землю палкой с длинным гвоздем.

Воспоминания об Алене никогда не оставляли меня. Всякий раз, когда я задавала себе вопрос «что впереди?», всплывал в памяти красный автомобиль. Долгое время он был просто образом, но никак не руководством к действию. Моя ли нерешительность была тому виной или время еще не пришло, но мысль о бегстве из поселка долго не приходила мне в голову. Это случилось вдруг. Я была на работе — сидела в маленькой, пропахшей пылью библиотеке, куда редко ступала нога человека. Сережка был со мной — рисовал что-то выцветшими фломастерами.

— Какого цвета сделаем? — спросил он.

Я на секунду оторвалась от вязания и взглянула на лист бумаги. Там Сережкиной рукой была нарисована машина — карандашный силуэт.

— Ну? Какого цвета? — повторил он вопрос.

— Красного, — ответила я.

Склонив голову к плечу и высунув кончик языка от напряжения, Сережка старательно закрашивал машину красным цветом. И тогда я твердо поняла, что уеду. Уеду в Москву. У меня нет другого выхода.