Мы расстались бы мирно — без слов и скандалов, если бы не Сережка, не его голосок, не этот вопрос:
— Мам, купишь мне шоколадку?..
Я взглянула на своего мужа и поняла, как давно и сильно ненавижу его, ненавижу его красивые пустые глаза, ненавижу улыбку, ненавижу все, что он любит — эти его сверкающие, тупо ревущие мотоциклы.
Серега выгреб из кармана мелочь и шваркнул ее на конторку. Монеты со звоном посыпались на пол. Так он понял и оценил мой взгляд.
Не помню, как я добежала до гаража, как нашла где-то кусок металлической трубы. Помню только, как лупила трубой по мотоциклам, как осыпались фары, лопалась кожа сидений. Помню, какое это было удовольствие — уничтожать все, что он любит.
В конце концов, я устала. Бросила трубу — она ударилась о бетонный пол и гулко охнула. В дверях гаража стоял Серега. Молча смотрел на меня. В глазах был настоящий ужас. Когда я прошла мимо, он не решился взглянуть мне в глаза. Отвернулся. Ему было больно. Но не больнее, чем бывало мне, когда сын просил шоколадку, а я не могла ее купить.
Бабы Вали не было ни во дворе, ни на крыльце. Только фанерный самолет, насаженный на палку, покачивался среди двора. Это был рукотворный памятник ее мужу-летчику, погибшему в авиакатастрофе.
— Баба Валя! — громко позвала я.
Со скрипом отворилась дверь, на порог нетвердой походкой вышла баба Валя — в старом ярко-красном кримпленовом костюме и калошах на босу ногу. Она стояла на крыльце и неприязненно смотрела на меня.
— Валентина Федоровна… Попрошу… — старательно выговорила она. — Не знаю никакую бабу…
Она не терпела этого деревенского' обращения — баба Валя! Я забыла об этом и разозлила ее.
— Валентина Федоровна… — с опозданием поправилась я. — Извините!.. Я… Я оговорилась…
Ее взгляд не смягчился.
— Ну?.. Чего тебе?..
Я уже знала, что она откажет. Что после этого мое бегство из поселка окажется под вопросом. Но отступать было некуда. И я сказала: