— Ты должна забрать картину с собой в Лондон, — сказала Франческа. — Она ведь твоя, разве нет?

Вайолет покраснела, и на короткое мгновение Франческа увидела в ее глазах молодую девушку, которой она когда-то была.

— Да, — сказала она. — Но она должна остаться здесь. Именно здесь он подарил ее мне. И здесь… — она указала рукой на картину… — Мы вместе повесили ее.

— Ты была очень счастлива, — произнесла Франческа. Это был не вопрос, просто утверждение.

— Как и ты.

Франческа кивнула.

Вайолет потянулась к ней, взяла за руку и нежно погладила, пока обе продолжали изучать картину. Франческа точно знала, о чем думает мать — о ее бесплодии и о том факте, что они, казалось бы, негласно решили не говорить об этом, да и с какой стати? Что такого могла сказать Вайолет, чтобы разрешить эту проблему?

Франческа молчала, потому что знала: от ее слов матери станет лишь тяжелее, поэтому они стояли, думая об одном и том же, но не говоря ни слова, задаваясь вопросом, кому же из них больнее…

Франческа подумала, что, пожалуй, ей — в конце концов, это же было ее бесплодное чрево. Но, может быть, боль матери была более резкой. Ведь Вайолет была… ее матерью и страдала из-за несбывшихся надежд своего ребенка. Разве это не больно? А ирония заключалась в том, что Франческе этого никогда не узнать. Она никогда не узнает, каково это — страдать за своего ребенка, потому что никогда не узнает, каково быть матерью.

Ей почти тридцать два. Она не знала ни одной замужней женщины этого возраста, которая так и не забеременела бы. Казалось, дети либо рождались немедленно, либо никогда.

— Гиацинта уже приехала? — спросила Франческа, продолжая рассматривать картину и смешинки во взгляде женщины.

— Еще нет. Но сегодня чуть позднее приедет Элоиза. Она…

Франческа заметила, что мать слегка запнулась, прежде чем замолчать.