Историю у нас всегда ставили после физкультуры, когда мы были особенно возбуждены. Мы приветствовали нашу историчку стоя, но не переставали перешептываться. Энергия из меня, например – а я была вообще-то тихоней и черепахой – так и выплескивалась… Будто во мне какой-то моторчик работал. Нас было сорок, таких моторчиков; мы никак не могли угомониться после физкультуры, и тогда Лидия Николаевна говорила свое коронное: «Сесть!» Мы бухались на стулья, но тут же звучала команда: «Встать!» И так: «Сесть. Встать. Сесть. Встать. Сесть…» Мы ненавидели ее в такие минуты. Все знали, что у этой умной, молодой и красивой женщины муж страшно пьет. Но при чем здесь мы? Матросов, мой одноклассник, говорил, что ей мужика не хватает. Алферов ему на это отвечал, что он и сам бы не прочь удовлетворить историчку. И мы страшно смеялись таким грубым шуткам, а между тем эти «сесть-встать» выматывали силы. Хотелось просто, чтобы она…

– Ну? Чего хотелось? Смелее!

– … чтобы она умерла, – прошептала Ольга. – Я как-то спросила свою соседку по парте, Сквозникову: «Ты хочешь, чтобы Лидию Николаевну сбила машина?» И знаешь, что она мне ответила? «Хочу. Очень хочу. Она обращается с нами как фашистка». Аведь мы считались примерными ученицами.

Правда, это настроение скоро проходило. Потому что бывали такие дни, когда Лидия Николаевна входила в класс в черном строгом платье, накрашенная, надушенная. На нее было приятно смотреть. И тогда Алферов снова начинал строчить Матросову записочки. Но это все, конечно, чепуха, главное – она улыбалась. Значит, опроса не будет, и Лидия Николаевна расскажет что-то интересное, хотя и на темы урока, но ярко и эмоционально, с подробностями из жизни русских царей или египетских жрецов… Мы любили такие уроки. Она была в такие минуты просто потрясающей, и мы прощали ей ее «фашистские» штучки, прощали великодушно, по-детски…

Спустя пять лет после окончания школы явстретила ее в женской консультации.