– Я надеюсь, что как только он снова станет королем, он женится, – предположила Генриетта так, словно женитьба обязательно должна была положить конец всем этим неприятным сплетням и разговорам.

Фрэнсис устроилась на подоконнике, положив руки на колени.

– И тогда мы все вернемся в Шотландию! – сказала она таким тоном, словно произносила заключительную фразу какой-то романтической истории.

– Или в Англию, – ответила Генриетта значительно менее радостно.

– Пусть. Все равно для нас это дом.

– Но вы вряд ли можете помнить свой дом.

– Конечно, нет. Но отец часто рассказывал мне о нем. Кроме того, в маминой спальне висит картина, на которой нарисовано наше имение.

– Я видела ее. Прелестный дом с башенками и рядом озеро.

Фрэнсис почти не слушала Генриетту, она полностью погрузилась в собственные мысли, навеянные словом «дом».

– Мы с отцом часто стояли перед этой картиной, и он всегда держал меня за руку. Он рассказывал мне обо всем, что скрывается за каждым нарисованным окном и за садовыми стенами. Мне кажется, что он не только хотел сделать все это реальным, живым для меня, но и сам стремился сохранить в памяти все подробности.

– Для них все это гораздо тяжелее. Я имею в виду тех, кто значительно старше. Они помнят свой дом и любят его, – тихо сказала Генриетта. – Им пришлось все это бросить, чтобы спасти нас.

– Но, по крайней мере, у них хоть был настоящий дом! Человек может любить дом так же страстно, как другого человека. Вы так не считаете? Когда человек получает в наследство дом, ему достается вся любовь, которая раньше была в нем. В нашем доме были широкие подоконники и маленькие стульчики для детей возле камина. И широкая лестница с невысокими ступеньками, отец говорил, чтобы удобно было встречать гостей. И медные кастрюли на кухне, в которой горел очаг. А в холодной сыроварне мама наблюдала за служанками, которые сбивали масло. На картине виден даже тот утолок сада, где мама выращивала лекарственные травы.