— Я не ревела. Я… ногу содрала. Больно немножко. Вот, смотри.

Джон очень серьезно и без тени насмешки обозрел выставленную перед ним коленку, украшенную роскошной ссадиной.

— Ты права, довольно болезненно. Нужно промыть и намазать йодом.

— Не хочу йодом!

— Большая девочка, между прочим.

— Йод-то одинаково щиплет, что большим, что маленьким.

— М-да, определенный талант к философии. Вот что, юная Майра…

— Не смей надо мной смеяться!

Джон подумал — и присел на корточки. Теперь его лицо оказалось на одном уровне с сердитым личиком девочки.

— Вот что. Клянусь, что я не смеюсь, не смеялся и не буду смеяться над тобой, мисс Майра. Теперь можно проводить тебя до дома?

Она насупилась и немножко подумала. Потом важно подала Джону руку и спрыгнула с пенька.

Уже на опушке, когда до них донеслись смех и голоса с лужайки, Майра потянула Джона за руку, и он повернулся к ней.

— В чем дело? Если ты о моих друзьях, то, уверяю тебя, я не позволю им обижать тебя…

— Да я не про это вовсе.

— Ох… А почему у тебя опять глаза на мокром месте?

— Потому что… Потому что… Ты уезжаешь, вот почему! А ты не должен уезжать, потому что я тебя люблю и от тоски по тебе умру. Вот!

Ошеломленный Джон даже и не подумал засмеяться — напрасно Майра уставилась на него с таким подозрением. Он стремительно перебирал в голове возможные варианты ответов, но в голову все время лезла какая-то ерунда, что-то из репертуара тех взрослых, которые ДУМАЮТ, что прекрасно понимают детей…

Джон Фарлоу к таким взрослым никогда не принадлежал и втайне этим гордился. То есть не этим, конечно, а доверием, которое к нему всегда испытывали ребятишки. Он любил детей, уважал их и всегда общался с ними на равных — не притворяясь их сверстником и не делая вид, что они взрослые — именно на равных. И младшие братишки, и их одноклассники, и строгая Майра, и деревенские ребятишки ценили такое отношение и считали Джона Фарлоу «мировым дядькой», но вот такого неистового и совершенно серьезного признания в любви он, честно говоря, не ожидал.