Дойдя до своей комнаты, девушка вдруг услышала, как хлопнула входная дверь. Это дед отправился на вечернюю прогулку. Теперь он вернется не раньше чем через полчаса, а значит, можно не спешить. Когда она выйдет к столу, дед уже будет сидеть с бокалом шерри в руке, который он имел обыкновение выпивать перед обедом. Эйлин лениво стянула с себя грязные брюки и неуклюжий рыбацкий свитер. Вошла в примыкающую к ее комнате ванную, которой дед позволил ей пользоваться совсем недавно. Раньше эта комната принадлежала его Элеоноре, и после ее смерти Марлоу долгое время не разрешал никому туда заходить. Но в тот день, когда Эйлин исполнилось двадцать лет, старик отдал ей ключи от будуара и ванной комнаты жены.

Будуар и ванная были расположены рядом. На полу в комнате лежал большой зеленый ковер, цвет которого от времени несколько поблек, приобретя легкий серебристый оттенок. На стене висел портрет бабушки Элеоноры в молодости, на которую Эйлин удивительным образом походила. Такие же волосы цвета пылающего на солнце янтаря, та же нежная, светлая кожа, те же серые глаза в обрамлении длинных темных ресниц. Только платье у бабушки было куда более роскошным, чем та одежда, что имела обыкновение носить Эйлин. Глубокий черный бархат, корсет и что-то наподобие гофрированного воротника времен Елизаветы.

Выйдя из ванны, Эйлин снова принялась рассматривать платье бабушки на портрете. Она, без сомнения, не ходила в этом наряде на Инишбауне, так как большую часть времени все люди здесь проводили на улице. Интересно, сохранилось ли это платье в большом гардеробе из красного дерева, в котором так и остались все наряды Элеоноры, милые, но безнадежно вышедшие из моды? Они были упакованы в льняные мешки, пересыпаны лавандой и гвоздикой. Дед великодушно разрешил внучке пользоваться любыми нарядами жены, но после того, как Эйлин рассмотрела содержимое мешков, она поняла, что вряд ли ей удастся перешить или приспособить что-либо для себя.