Но мы оба знали, что это невозможно, что привязан или прикован он крепко. И его попытки только распаляли мое сладострастие. Какую радость, какую сладость я испытывал при виде этого прекрасно, бесполезно и безнадежно рвущегося голого тела, за которым я мог спокойно наблюдать и даже добавлять ему новых ударов за каждое новое трепетание, царапать его соски за каждое новое содрогание.

Это было фантастично. Ночью, в тишине и темноте, я яростно истязал его до бурного и глубокого оргазма, потрясавшего всё мое существо, а днем или утром, в школе, я едва здоровался с ним, едва разговаривал. Едва смотрел на него, когда он был одет. Теперь он интересовал меня только обнаженным.

Однажды учительница алгебры попросила его принести один или два стула из соседнего кабинета. Когда он вернулся, неся по стулу с металлическими ножками в каждой руке, одна хлипкая и наивная девочка воскликнула, как бы вполголоса, но довольно слышно:

— Какой сильный!

Это было смешно, потому что любой, наверно, из нас уже тогда мог сделать то же самое. Но слово «сильный» распалило меня. Я вернулся в свою ночь. С другой стороны, я понимал, что не могу прямо здесь, в классе, да и вообще в реальности начать стегать и царапать его, хоть это желание и распирало меня. Тогда я решил уязвить его внешне безобидными и шутливыми словами.

— Спасибо, Армен, — сказала учительница.

— Труд сделал из обезьяны человека! — нравоучительно воскликнул я.

Я знал, что от учительницы мне ничего не будет, потому что я был отличником по ее предметам, да и вообще почти по всем. Но Армен встрепенулся и показал мне кулак, хоть ничего в итоге и не сделал, даже на перемене. Я почувствовал вкус победы — ничтожной и пустячной для любого из вас, но какой сладострастной для меня! Орган мой напрягся и стал расти, мне захотелось броситься на Армена и раздеть его, и обладать им, и залить его своим семенем.