Продолжая шептать свои жалобные «не надо» и «убери руку», Ирка делала движение телом, словно искала мои сбежавшие пальцы. И, конечно же, находила. Нахальные беглецы были подле, они возвращались на горячую полянку, «соскучилась, маленькая? я с тобой, я с тобой, будь моя воля, век не покидал бы этого местечка.» «Не мучь меня…» — шептала Ирка, и я знал, что означают эти слова. Мои пальцы нежно и ласково проникали под ткань иркиных трусиков. Снизу! Нежно и ласково! Нежно и ласково! И я чувствовал, как девичьи руки вдруг крепко хватали меня за чуб, за голову, было больно, но я терпел и продолжал ласкать нежно и ласково, нежно и ласково… «Не надо…» — но это уже так, чтоб не молчать. «Убрать руку?» «Не надо!» — вот теперь понятно. Не надо убирать. Потому что я не был садистом и, несмотря на юный возраст, уже хорошо знал истинную цену девичьих протестов. «Да вот она, моя ладонь, что ты милая, что ты… Не дёргайся так…» Но она бы дёргалась, и уже не оттого, что хотела вырваться из моих объятий, а потому что не могла терпеть, и тихий стон, больше похожий на плач, на рыдание, срывался с девичьих уст, её бедра мелко задрожали бы и стали вдруг слегка влажными. И я понимал бы, что это с ней такое случилось. Потому что мы становились взрослыми.

Я должен был пригласить на танец Ирку.

Но произошло невероятное.

Я сделал шаг совсем в другую сторону и подошёл к семиклассницам.

«Свиристелки!» — так презрительно называли их мои одноклассники.

На танцах они просто стояли у стенки.

Так сказать, готовились к взрослой жизни.

Девочки на старте бытия. Они уже всё знали, но ничего не умели. Они знали, кто с кем «дружит» и кто кого «бросил». Они знали, что можно позволять мальчишкам, а что нельзя.