Как всегда. Во время танца мои шаловливые ладони то и дело соскальзывали бы чуть ниже талии, а что — нельзя? Где это сказано, что нельзя? Нет таких правил! Вот под моей ладонью верхняя резинка её трусиков. Если я сдвину руку ещё ниже, то почувствую пальцами их нижнюю кромку. Чудеса! Если бы кто знал, как это волнительно — воровато трогать сквозь тонкую ткань платья трусики твоей партнёрши. Мне кажется, что моя девочка не меньше меня вспыхивает от моих дерзких прикосновений. Не может она не чувствовать моей страсти. Не может! Я не верю этому. А ещё, пользуясь полумраком, я прижал бы её к себе поплотнее. Чтобы она ощутила меня, а моё колено, словно нечаянно, оказалось бы в нежном плену девичьих ног. Ах, извините! И опять за своё. Потом я шепнул бы ей, что жду — она знает, где. От волнения слегка заныли бы кончики пальцев — самые мочки, и я стоял бы в глубине школьного сада и нетерпеливо вслушивался — неужели не раздастся шорох знакомых шагов, неужели не придет? И она, конечно же, пришла бы. Логичное завершение танцев!

Потом я долго и жадно прижимал бы её к стволу черешни, целовал взасос (только взасос и никак не иначе!), сжимал бы сквозь платье упругие девичьи груди, пытался расстегнуть заветную застёжку, упрашивал, чтобы Ирка легла — трава-то совсем сухая, но она ни за что не соглашалась бы лечь, как же — новое платье! Ах так! И я присел бы на корточки и стал гладить её стройные ноги: «Всё выше, выше и выше, стремим мы полёт наших рук…» Конечно, она бы охала, сжимала ноги и пыталась удержать мои бессовестные ладони. Но для чего она пришла в сад? Плясала бы себе с подружками! Оля и Ира! Тур вальса! Оля и Ира! Ха-ха-ха! «Что? Самой смешно? То-то! Стой смирно!» Мои дрожащие от страсти пальцы касались бы кромки её маленьких трусиков. Какого цвета они должны были быть? Угадай-ка! Правильно — голубые! Потому что была суббота, а это, как уже было сказано — день голубого цвета. И сквозь тонкую шелковистую ткань я, шалея от восторга, ласкал бы маленький холмик, Ирка шептала бы свою извечную девичью молитву про то, что «ты бессовестный, что ты со мной делаешь, я боюсь, не надо, ах, мамочка, не надо», но строгой мамочки рядом, слава богу, не было, был только мой страстный напор, и когда я, шутки ради, слегка убирал в сторону свои дерзкие пальцы, то происходила невероятная хохма.