Потом говорили, что она ушла домой прежде времени.

Но ничего этого я не заметил. Не мог заметить.

Я заболел, и болезнь эта называлось коротко и ясно — любовь.

Теперь в моей жизни была только одна радость — встречи с Тамарой.

Даже не помню, как я сдал экзамены за восьмой класс.

Хотелось самостоятельной жизни — мечтал сунуться в какой-нибудь техникум, но родители отговорили, и на всё лето я стал свободным.

Свободным и влюблённым.

Каждый вечер я мчался к дому, где жила Тамара.

Мой тихий любовный напор поначалу был встречен настороженно. Собственно, напора-то и не было. Я превратился в послушного пажа, в робкого пигмея, в жалкого раба, в покорного слугу.

Совсем рядом с домом, в котором жила Тамара, протекала наша быстрая горная речка и мы, каникулирующий молодняк, целыми днями тусовались у просторной заводи, где можно было по-настоящему, по-взрослому, поплавать, понырять, показывая свою удаль и смелость. Можно было разбежаться и лихо прыгнуть вниз головой, пронзая тонким юным телом прохладную толщу воды, резко изогнуться у самого дна, чтобы не удариться об него головой — мелковата была наша речушка для таких дерзких прыжков.

А парные прыжки! Лёшка и я.

А когда сразу трое, четверо?

Лешка, Толян, Петька и я.

Мы знали, как это красиво, как это завораживает.

Мы видели, что девчонки смотрят на нас с восхищением, а потому сигали в воду без устали.

До чёртиков, до красных глаз, до гула в голове.

Всю ночь потом снилось, будто бы я прыгаю в воду.

Короткий перерыв на обед и снова на речку. Все домашние дела воспринимались, как каторга, как незаслуженное наказание. Слава богу, их было совсем немного.

Накупавшись до дрожи, до синих губ, мы ложились на траву, чтобы хоть немного согреться под жаркими лучами июньского солнца.

Наши девочки всё время были рядом.