– Вам все еще хочется свалить эту французскую башню, мистер Дуглас? – с улыбкой спрашивает Смит.

– Постойте, постойте, не спешите, – говорит Дуглас.

Он внезапно начинает видеть стоящие перед ним строения. Он медленно поворачивается, глаза смотрят вверх, вниз, влево, вправо, изучают, исследуют, примечают, снова изучают. Продюсер молча идет дальше. Двое людей проходят через города на лугу, ступают по траве, по диким цветам, идут к развалинам, по развалинам, сквозь развалины, пересекают нетронутые бульвары, селения, города.

Они все говорят и говорят, пока идут. Дуглас спрашивает, сторож отвечает, Дуглас снова спрашивает, и сторож отвечает.

– Что это?

– Буддийский храм.

– Ас обратной стороны?

– Лачуга, в которой родился Линкольн.

– Здесь?

– Церковь святого Патрика в Нью-Йорке.

– А с другой стороны?

– Русская православная церковь в Ростове.

– А это что такое?

– Ворота замка на Рейне.

– А за воротами?

– Бар в Канзас-Сити.

– А там? А Там? А вон там? А это что? – спрашивает Дуглас. – Что это? А вон то? И то?

Они спешат, почти бегут, перекликаясь, из города в город, они и тут, и там, и повсюду, входят и выходят, карабкаются вверх, спускаются вниз, щупают, трогают, отворяют и затворяют двери.

– А это, это, это, это?

Сторож рассказывает все, что можно рассказать.

Их тени летят вперед по узким переулкам и широким проспектам, что кажутся реками из камня и песка.

За разговором они описывают огромный круг, обходят весь участок и возвращаются к исходной точке.

Они снова примолкли. Старик молчит, так как сказал все, что следовало сказать, продюсер молчит, так как слушал, примечал, обдумывал и прикидывал. Он рассеянно достает портсигар. Целая минута уходит на то, чтобы его открыть, думая о своем, и протянуть ночному сторожу.