Майкл не стал с ней обсуждать эпизод, предупредив, что ей нужно будет только внимательно слушать его распоряжения. Мэри не думала о том, какие они будут, ее больше всего страшила мысль, что придется снять с себя махровый халат, в который ее нарядила костюмер, и остаться совершенно голой. Пообещав не менять своего решения, Мэри не имела больше права на капризы и стеснение. Она, конечно, сделает это, но… Вдруг ее тело не понравится Майклу? Или оператору? Они будут профессионально обсуждать, что именно им не нравится и что необходимо подправить.

Она привыкла не переживать по поводу своей внешности. Ларри так часто восхищался ее телом и лицом, что она привыкла относиться к этому совершенно спокойно. Она знала, что вид ее приоткрытой груди или обнаженных плеч может заставить его сжимать кулаки от желания. Но это был Ларри. Он знал, как хорошо им будет вместе. А эти двое могли отнестись к ней, как к куску парной говядины на прилавке магазина.

От этой мысли Мэри поежилась, хотя от горячих лучей ламп было жарко. Зря она согласилась на этот опыт… Слишком быстро она выставляет себя на показ мужчинам, подумала Мэри. Но тут же одернула себя. А через какое время это будет приемлемым? Через год? Десять лет? Чего она хочет? Чтобы никто и никогда не дотронулся даже взглядом до ее рук, живота, груди… Ведь это должно произойти когда-нибудь. Или она должна уйти в монастырь. Но на это она никогда не решится, как не решилась броситься в реку после известия о смерти Ларри. Значит, пусть смотрят. Во всяком случае ей потом будет легче понять, что она чувствует, если в ее жизни появится мужчина, – просто тоску по ласке или глубокое чувство.

Оператор махнул Майклу рукой и что-то сказал. Мэри, занятая своими мыслями, не поняла ни слова. Майкл подошел к камере и заглянул в глазок. Он долго стоял в таком положении, потом поднял голову и повернулся к оператору. Они тихонько о чем-то переговаривались, но Мэри не разбирала слов. Скорее всего, обсуждают, как она выглядит в кадре.