Уильямс выглядел лет на пятьдесят, и было известно, что он слишком жесток даже для «зеленых беретов», а это, если вдуматься, звучит жутковато. Армейское начальство в свое время назначило его в разведывательный патруль, от греха подальше. Он уходил в джунгли на несколько недель, отрезал у пойманных людей носы и уши и, когда возвращался на базу, использовал их вместо отчета. Чем больше ушей, тем больше он зарабатывал денег. Ростом он был 6 футов 8 дюймов и весил около 260 фунтов, хотя без стероидов вряд ли набрал бы больше 240. Голову Уильямс брил наголо, у него были ярко-голубые глаза, как у викинга, собравшегося в набег, и длинные, закрученные вверх рыжие усы, тронутые сединой. Представить его с ожерельем из человеческих ушей на шее не составляло труда. Созданный для войны, он был слишком крут для гражданской жизни.

Уильямс оглядел меня с головы до ног и ухмыльнулся.

— Ты что-то размяк, — произнес он. — Что случилось? Йогой, что ли, занялся?

— Оригами, — ответил я. — У меня уже черный пояс.

Мы обменялись рукопожатиями. Его рука оказалась такой грубой, что с закрытыми глазами можно было представить, будто держишь кусок отшлифованного песком плавника. Он сжал мою кисть сильнее, чем следовало, и в этом весь Уильямс — никогда не упустит возможности показать свое превосходство.

— А я и сейчас могу сломать пять досок любой рукой, — сообщил он, разглядывая свои ладони с таким видом, будто недавно обнаружил их под кроватью.

— Тебе надо было стать лесорубом, — сказал я. — Мог бы сэкономить кучу цепных пил.

— Это, типа, шутка?

— Где полковник, Рудольф? Я явился не для того, чтобы упражняться с тобой в остроумии.

Услышав свое имя, он нахмурился.

— На улице, у бассейна.

Я прошел вслед за ним вдоль сплошного ряда окон к большим стеклянным дверям, ведущим во внутренний двор. Снова оказавшись на августовской жаре после прохладного дома, я чувствовал себя так, словно пробирался сквозь невидимую вату.