– Я такой, какой есть. – Темные глаза закрылись и открылись снова – он принял решение; губы крепко сжались. – И я очень тебя хочу, Тэффи Гриффин. Но… не надо ввязываться в то, о чем потом можешь пожалеть.

– Я никогда не пожалею, – уверенно заявила она. – Если это будешь ты, Поль.

Он протянул руку и нежно заправил ей выбившуюся прядь за ухо.

– Хотел бы я быть столь же уверен.

– Можешь не сомневаться, – так убедительно, как только могла, сказала Тэффи.

– Посмотрим. – Он распахнул дверь и пропустил ее вперед. – Я провожу тебя домой. Пешком.

– Что? – Она застыла на месте от изумления.

– Я приглашаю зеленую девчонку с неопытным сердечком прогуляться по Люксембургу, «зеленому сердцу Европы».

– В четыре утра?

– Пока дойдем, наступит день. – Он привлек ее к себе. – Мы встретим рассвет, а потом, если ты все еще захочешь… – он приподнял и поцеловал ее локон, – если ты по-прежнему захочешь предложить мне то, что я так жажду получить, я приму твой дар.

И несмотря на то, что она вполне проснулась, она так и не осознала, каким путем они добрались до дома. Она узнала улицу Свободы, уже сейчас запруженную машинами, однопролетный мост Адольфа, парящий над темной массой, которая днем превращалась в кроны деревьев и в дерн долины Петрюса. Но как им удалось перенестись с моста к вздымающейся громаде Бока? А потом к дворцу Великого герцога и к ярким витринам магазинов на пешеходной Большой улице?

Единственное, что она уловила, – когда просветлело небо над зеленоватой тьмой, наполненной множеством ночных звуков. Это случилось в Городском парке, когда они подошли к статуе Жана Слепого и застывшим на площади Гласис каруселям и балаганам. К тому времени небо сменило бледно-серый цвет на нежно-розовый, постепенно переходящий в светло-голубой.

– Видишь те маленькие облачка? – Он показал туда, где над крышами домов реяли розовые крылья тумана. – Когда ты краснеешь, то становишься точного такого же цвета. – Он вгляделся в ее лицо. – Ты покраснела или всему виной свет?