Жизель переняла от матери привычку поджимать губы, когда считала себя обиженной или же когда, окинув кого-либо из окружающих оценивающим взглядом, сразу выносила суждение о нем. Раз или два Бенедикту великодушно позволяли поцеловать эти губы, но особого восторга он не испытал. А потому не предпринял попытки поцеловать их сейчас, тем более в присутствии конюха.

— Нет, мне нужно повидать его немедленно. Дело не терпит отлагательств. Но, может, ты окажешь мне любезность и принесешь кружку сидра?

Жизель разочарованно кивнула головой, повернулась и пошла прочь. От Бенедикта не укрылось промелькнувшее в ее глазах острое любопытство.

— Извини, я пока не могу тебе ничего рассказать, — бросил он ей вслед. — Сначала я поговорю с твоим отцом.

Жизель обернулась, и теперь в ее глазах было не только любопытство, но и беспокойство. Бенедикт велел конюху оседлать Сайли. К тому времени, когда Жизель вернулась во двор, юноша уже сидел на свежей лошади, сбросив накидку и жилет. Он склонился в седле, принял из рук невесты кружку и в три глотка опустошил ее до дна: немного кисловатая прохладная жидкость смыла с губ привкус пыли и освежила дыхание.

— Хорошо! Спасибо тебе.

Брезгливо сморщив нос, Жизель забрала кружку и, не разжимая губ, изобразила на лице любезную улыбку. Бенедикт впервые за пять дней подумал о том, что за время пути его одежда, вероятно, порядком испачкалась и пропахла потом. После памятного похода в саутуоркские бани ему лишь изредка выпадала возможность ополоснуть лицо и руки.

Лошадь, нетерпеливо пританцовывая, резко мотнула головой — во все стороны полетели брызги слюны. Опасаясь за свое безупречно чистое голубое платье, Жизель поспешно отскочила в сторону.

— Я распоряжусь, чтобы к твоему возвращению служанки приготовили ванну. — Она поджала губы и смерила Бенедикта холодным взглядом из-под опущенных ресниц.