Мы стояли у самой воды на вылизанных волнами гладких белых камнях и смотрели, как Луиза устраивается в тени ив. Акведук парил высоко над нами, разрезая небо надвое. По его опорам медленно скользили отраженные водой блики, пока камень не запылал, как живое золото. Кроме лениво скользящих блесток отраженного света под пролетами акведука, ничего не двигалось. Ни лист не трепетал, ни тучка не плыла по небу. Можно было поклясться, что и мерцающая река не движется...

Неожиданно раздавшийся наверху, на дороге, шум мотора разрушил чары. Мы попрощались с Луизой, вряд ли нас услышавшей, и вскарабкались по пыльной тропинке к автомобилю. Мы молчали, пока не свернули на дорогу в Ним. Тогда Дэвид странно вздохнул и сказал:

- Хорошо все-таки, что я поехал. - Затем быстро взглянул на меня и покраснел. - Я имею в виду... я не хотел сказать...

- Ничего. Мне приятно, что поездка тебя радует. Он снова посмотрел на меня, и я скорее почувствовала, чем увидела, долгий и испытующий взгляд.

- Миссис Селборн...

- Да?

Он заколебался. Его тело рядом со мной напряглось, словно у бегуна на старте. Я следила за дорогой и ждала. Он еще раз коротко вздохнул и прижался щекой к Роммелю.

- Так, ничего. Далеко еще до Нима?

И весь остаток пути мы разговаривали о римлянах. Мне не было позволено помочь. И я знала, что нельзя требовать доверия от мальчика его возраста мальчика, который явно знал, чему он противостоит и, более того, что собирается предпринять. Но, украдкой посмотрев на худую детскую щеку, прижавшуюся к собаке, я усомнилась, справится ли он с необычайной ситуацией, в которой оказался. И снова я поняла, что отчаянно хочу помочь. Нелогичное желание, не могу его объяснить даже сегодня. Просто такие чувства вызывал во мне Дэвид. Я мысленно обозвала себя дурой, наговорила себе неприятных слов о подавленном материнском комплексе и в то же время обычным голосом беседовала о римлянах, не сводя глаз с дороги.