— Может быть, — согласилась я. — Отец, если ты продашь лошадей, можно, мы с Данди пойдем на ярмарку и что-нибудь себе купим?

Отец нахмурился, но сегодня он не был зол: предвкушение ярмарочной суеты и больших прибылей подняло его настроение, насколько это было возможно.

— Идите, — нехотя согласился он. — Может, я и дам вам несколько пенни на безделушки. Но только если лошади будут проданы.

Он снял сбрую с Джесси и небрежно швырнул ее на ступеньки фургона. Лошадь взбрыкнула от этого шума и больно ударила меня при этом копытом по босой ноге. Я выругалась и потерла ссадину. Отец не обратил на нас обеих ни малейшего внимания.

— Начинать работу можешь прямо сейчас, — продолжал он. — До обеда поводи пони на корде, а к вечеру ты должна уже сидеть на его спине уверенно. Если усидишь, можешь отправляться на ярмарку. Не иначе.

Я проводила удалявшуюся фигуру отца разъяренным взглядом.

«Ты просто скотина и ленивый дурак, — прошептала я про себя. — Ненавижу тебя. Чтоб ты сдох».

Я взяла длинный кнут, поводья и пошла с лошадьми на другой конец поля, где стала их учить медленно и терпеливо всему тому, что лошадь должна была узнать за два месяца и что нам нужно было пройти за один день.

Я так углубилась в свое занятие, что совершенно не заметила человека, сидящего с трубкой на ступеньках другого фургона. Я терпеливо учила нашего серебряного пони ходить по кругу вокруг меня. Я стояла в центре, опустив кнут, и разговаривала с ним тихо и любовно. Иногда у него все получалось, но иногда он вдруг взбрыкивал, вставал на дыбы или уносился на другой конец поля, и мы начинали все сначала…

Все мое внимание было поглощено этим занятием. Мой пони был красив как картинка, но ему совершенно не хотелось работать этим жарким летним утром, так же как и мне.

Едва отец, нахлобучив шляпу, ушел в сторону ярмарки, мы сделали перерыв, и я, отбросив кнут, ласково заговорила с пони, поглаживая его шею.