Больше Марвуд не разговаривал. Позднее он снова открыл глаза, но тогда в палате были медсестра и Керни Холдсток, и он не сказал ничего. Керни спросил Лейлу, есть ли ей что сообщить, но едва она начала рассказывать, что больной беспокоился из-за письма, которое собирался отправить, как главный хирург махнул рукой.

— Ах, это? Думаю, об этом можно забыть. Он лишь вспомнил момент, предшествующий катастрофе. Нет, я имел в виду — говорил ли он о чем-то связанном с работой? Сестра считает, что именно это у него на уме.

Лейла покачала головой:

— Нет, о работе он не упоминал. Только о письме.

Она тихо вздохнула. Керни Холдсток не был тем человеком, с которым она могла поделиться своими соображениями. Главный хирург наверняка рассердился бы, расскажи она, как больной называл ее Ром — после того как он только что говорил об идеальном браке сестры.

И она больше ничего не сказала. В конце концов, в словах больного не было ничего такого уж особенного.

Но все же ее беспокойная совесть теребила ее, и позже Лейла спросила у Опал, что она по этому поводу думает.

— Как же ты изводишь себя из-за пациентов! — взорвалась Опал. — Честное слово, будь я на твоем месте, я бы просто записала его слова и передала сестре или кому другому и умыла руки. Ведь меня это в самом деле не касается, и тебя, кстати, тоже.