— Нет! Конечно нет. Ей… нельзя знать.

Лейла пристально смотрела на него. Вид у него был крайне обессиленный.

— Вам лучше сейчас поспать, — пробормотала она.

Он закрыл глаза, тогда как она лихорадочно обдумывала услышанное. Добраться до его вещей она никак не могла. Их вообще могли выбросить — если они были порваны, залиты кровью, ни на что больше не годны. Но если в кармане лежало письмо, на что он, по-видимому, намекал, и оно содержало что-то очень для него важное, как ей успокоить его? Если сказать, что одежда уничтожена, это едва ли поможет.

Он открыл глаза и снова заговорил:

— Мы можете пойти туда, где… мои вещи, и… взять письмо?

— Вы хотите, чтобы его отправили? — спросила она мягко.

— Я просто… хочу его.

— Не знаю, смогу ли я. Я, по правде сказать, не знаю, где ваши вещи. Послушайте, я понимаю, как это тяжело — лежать и быть не в состоянии даже дойти до почты. Может быть, вы продиктуете мне это письмо заново? Потом вы подпишете его, а я отправлю. Как вы на это смотрите?

— Нет. Вы не поняли. — И он посмотрел на нее с тоской, а она не знала, чем ему помочь.

Позднее, когда ее сменила другая сиделка, она пошла навестить Дадли Марчмонта. Художник пребывал в сильном раздражении.

— Удалось вам узнать? — нетерпеливо спросил он. — Хоть что-нибудь сумели спасти?

— Боюсь, что немного. Слишком там много было легковоспламеняемых материалов.

Он бессильно откинулся на подушке и уставился на свои руки.

— Могу представить — все вспыхнуло, словно трут! И что мне делать теперь? Что мне делать?

— Вы можете заняться чем-то, вместо того чтобы просто лежать, — мягко проговорила она.

— Чем же? — Его лицо исказила гримаса. — Да, мне сказали, что скоро я смогу сидеть, только зачем? Зачем? — Он свирепо уставился в ее улыбающееся лицо. — Может, вы не в курсе, но для моего занятия нужны руки, а теперь я даже карандаша в них не могу удержать.