— Да, мне говорили. В палате все равно нельзя хранить краски, но как насчет графических рисунков?
— Вы совсем не кажетесь жестокой, — проговорил он тихо, — но сейчас вы поступаете жестоко. Вы наверняка понимаете, что мне не просто надо чем-то заняться. Может быть, я вообще больше никогда не смогу пользоваться руками. Никогда.
— Об этом я ничего не знаю, — сказала Лейла. — И никто не знает. Сейчас такие чудеса творят. Вам просто надо набраться терпения. Я знаю, что призывать к терпению легче, чем терпеть. Но ведь вы можете пока изучать что-нибудь новое?
— Например? Я все это время ждал вас с нетерпением, потому что вы внушали надежду. Но теперь я думаю, что вы каждому больному твердите одно и то же. Вы гипнотизируете их вашим голосом, вашей улыбкой, но за этим только одна пустота. Вы не можете сказать ничего нового!
— Наверное, не могу, — печально подтвердила она, поднимаясь со стула. — И наверное, это глупо — предположить, что вы могли бы рисовать, держа во рту карандаш, вставленный в длинный мундштук. Это слишком трудно. Ну что же, мистер Марчмонт, простите. Но я буду заходить к вам, когда только смогу.
— Нет, постойте! Одну минуту, няня.
Она вернулась назад. И увидела, что в его бледное осунувшееся лицо вернулась жизнь.
— Вы и правда считаете, что я мог бы попробовать? Но как это устроить?
— Есть подставка для книг, вроде нотного пюпитра. Можно с ее помощью зафиксировать прикроватный столик под нужным наклоном. Очень многие пациенты с забинтованными руками этим пользуются. И я поищу длинный мундштук, если у вас нет своего.
Он пришел в такое возбуждение, что Лейла даже засомневалась в разумности своего предложения.
— Можно просто попробовать, мистер Марчмонт, а если не получится, мы еще что-нибудь придумаем, — мягко сказала она.
— Я хочу попробовать, — произнес он севшим голосом. — Подойдите ближе. Нет, еще ближе. Дайте посмотреть на вас. Простите, что я нагрубил. Когда вы вошли, я ненавидел все и всех на свете. Я был на переделе отчаяния. Но сейчас это, правда, прошло. Я попытаюсь сделать что-то в этом роде.