- Мы часто говорили об этом моя кузина Генриетта и я. Мы даже представляли, как взойдем на нее, - гордо, без плача, разумеется, только будем немного бледны. Генриетта хотела бы взойти на эшафот при полном параде, но, думаю, только потому, что ее придворный туалет был из желтого атласа. Генриетта считала, что он ей очень идет, хотя на самом деле это было вовсе не так! Я думаю, что молодым на гильотину надо надевать только белое и ничего не держать в руках, кроме разве что носового платка. Вы не согласны со мной?

- Не думаю, что имеет какое-либо значение, во что человек одет, если его ведут на эшафот, - ответил сэр Тристрам.

Эстаси с изумлением взглянула на собеседника:

- Вы так думаете? Но... Представьте: молодую девушку везут в телеге для осужденных на казнь, бледную, одетую во все белое, но ничего не боящуюся... Неужели вам не стало бы жаль ее?

- Мне было бы жаль любого, кого везут в телеге для осужденных на казнь, какого бы возраста или пола они ни были, и уж совершенно независимо от того, как они одеты, - перебил ее сэр Тристрам.

Во взгляде Эстаси читалось явное неодобрение.

- В моей телеге не должно быть никаких других людей, - изрекла ома.

"Все возражения на эту тему будут бесполезными", - подумал сэр Тристрам, воздержавшись от каких-либо слов.

- Вот француз, - продолжала Эстаси, - сразу бы меня понял!

- Но я не француз, - возразил сэр Тристрам.

- Са se voit! < Само собой разумеется! (фр.)> - сказала она.

Сэр Тристрам взял себе с блюда бараньи отбивные и огурцы.

- Люди, с которыми я встречалась в Англии, - продолжила Эстаси после короткого молчания, - считали очень романтичным, что я спаслась от террора.

Она как будто призывала его также считать это романтичным, но сэру Тристраму было известно, что Сильвестр ездил в Париж задолго до Начала террора и увез внучку из Франции совершенно обычным способом.

- Да, в самом деле, - только и заметил он.