Молли была просто очарована.

Флинн вел машину и занимался Диланом, так что отвлекаться ему было некогда, но постепенно его молчание стало угнетать Молли. Дело в том, что Макгэннон и молчание — вещи несовместные. Он всегда либо громогласно говорил, либо смеялся.

Наконец она не выдержала и заговорила первой:

— Кончилось тем, что доктор Милбрук понравился тебе больше, чем ты ожидал, верно?

— Он показался мне нормальным.

Этот короткий ответ ничего ей не сказал. Она подалась вперед, но в машине было слишком темно, и уловить выражение его лица было невозможно.

— И теперь у тебя немного отлегло от сердца, да? Ведь Дилан получил такую отличную справку о состоянии здоровья.

— Да. Но ты слышала, что он сказал о пеленочной опрелости.

Молли озадаченно похлопала глазами. Вот, значит, в чем причина его молчания?

— Флинн, доктор сказал, что почти невозможно найти ребенка, у которого не было бы пленочной опрелости. И что в этом нет ничего страшного, надо только смазывать кремом…

— Когда он появился у меня, никакой опрелости у него не было.

— Ну и что?

— А то. Выходит, это я виноват, что она у него появилась.

Вот, значит, как теперь всегда будет? Всякий раз, когда она решит не принимать ею слишком близко к сердцу, он будет выдавать какую-нибудь дурацкую глупость, которая опять все ей испортит…

— Макгэннон, а ты, оказывается, тупой, — сказала она шутливым тоном. — Малыш в отличной форме. Ты сам слышал, что говорил доктор Милбрук, и…

— У него опрелость, потому что я не знал, что надо было делать. Сколько еще может быть всякого такого, в чем я могу навредить малышу из-за того, что ничего не знаю? Вчера он упал со стула. Мог разбиться насмерть. Черт возьми, я был там, совсем рядом, но он вскарабкался на стул и свалился через край так быстро, что я не смог подхватить его.