— Ложь, правда, какая разница? — беззаботно заявила Нина.

— Нет! Не говори так!

Варони уловила невысказанную мольбу дочери: «Не разрушай моих иллюзий. Оставь мне хотя бы парочку».

— Ласточка моя, успокойся. Ты привыкнешь, как и все, прожив в нашем мире немного дольше.

— Значит, я смогу… смогу остаться с тобой? — За одно лишь мгновение прежнее разочарование смыла волна радости. В ясных глазах девушки светились такая надежда, любовь и преданность, что у Варони перехватило дыхание.

— Ну… конечно, — медленно и не совсем уверенно произнесла певица. Но потом, уже с большей убежденностью, добавила: — Конечно же, милая… если ты хочешь.

— Ой! Ты чудо! — Аликс бросилась матери на шею. — Но должна ли я быть…

— Моей сестрой? — закончила за нее Нина. — Боюсь, да. — Затем, глядя на разочарованное лицо дочери, нетерпеливо продолжила: — Дитя, я объяснила причину.

— Я понимаю. — Аликс старалась избегать ее взгляда.

Варони внимательно оглядела опущенные рыженькие ресницы дочери, точеный носик, слегка вздернутые в уголках припухлые губы. Разбитые иллюзии легли тенью на округлое бледное лицо молодой девушки. В ее глазах не было гнева, но восхищенный взор потух.

— Аликс, — позвала мать.

Та молчала.

— Моя маленькая дочка, ты знаешь…

Прерывистые всхлипывания дочери помешали Нине закончить.

— Нет, я не знаю, — срывающимся голосом прошептала Аликс. — Все дело в том, что ты не хочешь стать мне матерью.

— Дитя мое, как ты можешь такое говорить? Ты же видишь, как мне тяжко оттого, что я не могу признать тебя дочерью.

— Значит… ты все-таки любишь меня?

Аликс простила матери двенадцать лет безмолвия — ведь бабушка настояла на этом, простила страх, сомнение и боль, не покидавшие ее последние несколько часов. Простила, лишь, завидев слезы в прекрасных голубых глазах Нины Варони. Девушка рассмеялась и подставила лицо для жарких поцелуев матери. Глубокое облегчение сменило треногу, и Аликс почувствовала, что смертельно устала.