
— Тем более что вам выгоднее считать это самоубийством.
— При убийстве самое простое — пустить человеку пулю в голову. И потом смотрите, ведь здесь же нет никаких следов борьбы. Нет указаний на то, что вашему отцу связывали руки, чтобы он не сопротивлялся. Как вы считаете, сколько человек могли бы справиться с мужчиной такого роста и сложения, если бы он сопротивлялся насилию? Одному или двоим это не удалось бы. Трое или больше? Зачем? Каковы мотивы? Держал ли ваш отец деньги здесь? Пропало ли что-нибудь из ценностей, насколько вы можете сейчас судить? Были у вашего отца враги, ненавидевшие его так, чтобы убить?
Ответы были: нет, нет и нет, но Демьен не смог произнести их вслух. Люди из полиции пришли к заключению, которое казалось очевидным. Он даже не мог предъявить им претензии — ведь все выглядело так ясно. Чего ради они станут копать глубже, когда могут составить протокол и начать новое следствие? Только на основании его слов? Пытаться убедить их, что это — преступление, требующее дальнейшего расследования, значило бы понапрасну тратить их и свое собственное время.
Но он все же предпринял еще одну попытку. Потратил на это два часа, пока полицейские не собрались уходить, принеся ему извинения, заверив Демьена, что, разумеется, разберутся во всем. Но он не обманывался ни на минуту. Уступка скорбящему родственнику. Они сказали бы что угодно, только бы покончить с этим поскорее.
Демьен вернулся в городской дом, где они жили вдвоем с отцом, уже за полночь. Дом был громоздкий, старый, слишком большой для двоих, но именно поэтому Демьен не покинул его, когда стал взрослым. Они с отцом жили дружно, никогда не стояли друг у друга на дороге и всегда были готовы к разговору, если одному из них нужно было поговорить.
В эту ночь дом показался Демьену опустевшим. Никогда уже он не позавтракает вдвоем с отцом перед уходом в офис. Никогда не найдет его в кабинете или в библиотеке поздним вечером, чтобы потолковать о классиках или просто почитать, сидя рядом. Никогда им не придется обсуждать дела за обедом. Больше никогда…
