Приняв ванну, она переоделась и спустилась вниз, прошла по дому и направилась к террасе, откуда доносилась музыка, льющаяся из радиоприемника. При ее появлении Венеция, растянувшаяся на шезлонге, выключила транзистор.
— Все-таки приехала? — сказала она. — Должно быть, я в это время каталась верхом. Налей себе чего-нибудь, если хочешь. И кто привез тебя — Леоне или Микеле?
Аликс налила себе в высокий стакан лаймового сока с содовой и присела на стул.
— Микеле.
— Мог и Леоне. Ведь это он больше всех старался организовать эту операцию.
— Операцию?
— Да. Это он убедил тетю Дору пригласить тебя сюда. — Венеция встала, чтобы снова наполнить свой стакан. — Не то чтобы она нуждалась в уговорах, просто, если Леоне не проведет с ней беседу, она так и будет раскисать. Это всегда так. В последнее время она не способна принять ни одного решения, даже когда оно касается ее самой — например, вечно не знает, какое платье надеть. Надеюсь, Микеле предупредил тебя о ее состоянии? Если нет, то знай: песен лучше не распевать, да и с шутками поосторожнее.
Аликс молчала. По этому непочтительному, циничному тону она поняла, что вряд ли найдет в собеседнице сочувствие, если станет изливаться перед ней в откровениях и признается, что хорошо знакома с подобными вещами. Ей в общем-то и не хотелось делить с кем бы то ни было память о последних мучительных месяцах жизни отца, когда с каждым днем и часом становилось яснее, что он лишь отдаляется от выздоровления. Долго тянулись те тяжелые дни, а потом он умер. По официальному диагнозу от физического износа сердца, а на самом деле (это хорошо знала она сама и лечащий доктор) — от полной и безнадежной потери воли к жизни. Он умер, до последнего мгновения оплакивая свою жену, без которой так и не смог прожить, но которая больше уже не нуждалась в нем.