"А все-таки как прекрасно, что так вышло -- домой теплоходом!"--подумал Атаулин, нежась в шезлонге на палубе. Закрыв глаза, подставив лицо ласковому солнцу и ветру, Мансур Алиевич невольно прислушивался, о чем говорили рядом. И чаще всего эти разговоры, невольным свидетелем которых он становился, потому что тайны из этого говорящие не делали, были не о круизе, не о романтических портах, в которые они заходили или зайдут, не о странах с внешним изобилием -- разговоры были о земле, откуда люди родом и куда вскоре вернутся, о насущных делах, что ждут их, когда закончится отпуск. И этим неумением, нежеланием отстраниться от повседневных проблем, наверное, тоже отличается наш человек. То, о чем говорили случайно оказавшиеся рядом, волновало Мансура Алиевича, ибо все это завтра станет и его заботами.

Прошли Сет, теплоход приближался к Марселю,-- у всех с уст не сходило: Франция, Франция...

Атаулин как-то задумался, отчего это при слове "Франция" человека охватывает особое волнение. Конечно, известно, что наша культура, история связаны с этой страной как ни с какой другой. Но главное, наверное, в том, что вся русская классическая литература, на которой мы все воспитаны, пронизана любовью к этой стране.

Из Марселя "Лев Толстой" отбыл с задержкой на полтора часа. Дело в том, что когда туристы вернулись с экскурсии по городу, на теплоход пришли гости: активисты местного общества "СССР -- Франция". И такая встреча, конечно, не могла уложиться в запланированное время. Встреча вылилась в шумный праздник с импровизированным концертом, где и Мансуру Алиевичу пришлось быть переводчиком. Теплоход отплывал из Марселя поздно вечером, когда на причалах уже горели огни. И каждодневная вечерняя жизнь теплохода на этот раз была еще более шумной, бурной -- Франция словно оставила на борту часть своего веселья, неиссякаемого юмора и жизнелюбия.