Мгновенно наступили сумерки.

Денисов повернул к главной аллее. Бородатых, в фуражках, служителей культа у молельни уже не было, зато само помещение было открыто. Несколько человек из-под деревьев устремились внутрь, там готовились отпевать покойного. Денисов сунулся вместе со всеми, на него взглянули странно. Старик со слезящимся глазом, в черной атласной шапочке, спросил:

— Картуза нет на голову? Или фуражки? — Вокруг все были в головных уборах. — Можно накинуть хотя бы носовой платок… Такой порядок!

Денисов достал платок, покрыл голову.

Покойный, зашитый в белый саван, лежал на возвышении в середине молельни. Черноглазый с красными губами священнослужитель, ровесник Денисова, начал молиться над покойным, что-то сказал, обращаясь к присутствующим. Его не поняли.

Тот же — со слезящимся глазом — старик перевел.

— Делайте пожертвования. Сколько кто может.

Дождь уже хлестал вовсю, удары с неожиданной силой застучали по крыше.

Люди поглядывали на низкий потолок, доставали деньги. Денисов раскошелился наравне со всеми. Он обратил внимание: рядом с покойным никого не было.

«Были ли на отпевании у Сусанны Маргулис ее родственники? Или тоже только случайные люди, сбежавшие от дождя?»

Пожертвований набралось немного.

— Фамилия? Имя? — каждый жертвователь был занесен в список.

— О-о-о-о!… — Раввин начал молитву высоким оперным голосом. Даже не молитву — а скорбный, обращенный к Всевышнему Высокий Плач по Жизни.

На секунду Денисов вспомнил, как он хоронил на Булатниковском кладбище мать. Он сам выкопал ей могилу, вместе с другом — старшим оперуполномоченным с Курского — на веревке спустили легкий гроб в могилу.

— Де-ни-сов… — на скорбной ноте пропел вдруг священник.

От неожиданности Денисов вздрогнул. В чужой незнакомый обряд вкралась вдруг ошибка! Просили за живого!

— Браиловский… — пропел священник — Котляр, Хмельницкий. — Он обнародовал список жертвователей.