Денисов не исключал в качестве мотива и корысть. Были данные: места, значившиеся по отчетам непроданными, в действительности некоторые дежурные сдавали, выручку прятали. Часть денег, возможно, шла наверх.

— Вас четверо было?

— Трое. Фактически двое. Одна — на четвертом этаже. Еще кассир в гардеробе.

— И уборщицы.

— Их не докличешься. Особенно, когда работы поменьше, а в сон клонит. С полтретьего до полчетвертого…

— Я об этой ночи.

— Эта — тихая. С субботы на воскресенье, с воскресенья на понедельник — вообще тишина. А тут еще Рейган прилетает. Милиции полно. — Она снова стала похожа на кошку, как их изображают на почтовых марках — лукавые, суженные кверху безвинные глаза.

— Долго старушка находилась в приемной? — спросил Антон.

— Две минуты. От силы три. Она устала, я буквально с ног валилась! Я ведь с ночи. Меня попросили остаться на вторую смену…

— С какой стороны она подошла?

— Не заметила… Из гардероба кассир отошла — «чай пить». Фактически вздремнуть… Я еще говорю: «Завтра заплатите…» Да, и такое чувство — будто старушка уже была у нас. В этом году…

Денисов внимательно слушал.

Антон продолжил:

— Потом?

— Повела в триста четырнадцатую. В изолятор. «Вот кровать, располагайтесь…»

— А почему в изолятор?

— Больная женщина, рядом дети. Изолятор — самое место.

Денисов слушал. Он лучше представлял все, когда вопросы задавал другой, а сам он был сосредоточен на ответах.

— Поспать пришлось? — спросил Антон.

— Спала… — Она не стала лгать. — Но что за сон? То и дело подходят. Отвечаешь, засыпаешь. Покемарила за столом…

— Долго?

— С час. Потом поезда стали прибывать. Детское питание. Тамарка уехала…

— А как обнаружила?

— В девятом часу. Работаю, забыла обо всем! И вдруг в голову: «У меня же человек в изоляторе! Не оформлен!»

— Дальше…