— «Торжественный момент! — раздалось по телеку. — Кортеж машин приближается к Боровицким воротам…»

— Вы идите наверх… — Ниязов уже несколько лет упорно продолжал «выкать», правда, только в отношении Денисова, которому явно подражал. — В двести шестую… Я скажу, чтобы она поднималась к себе. — Он так ни разу и не оглянулся на экран.

Струева оказалась крепко сбитой беленькой коротышкой в тренировочном костюме. Было ей хорошо за тридцать.

Она мельком взглянула на Денисова и Ниязова, продолжала разговаривать с малюткой, ложка за ложкой вливая в него кефир:

— Вот нам и расчудесно! Какие мы хорошенькие! — настроение у нее было не очень веселое, она не закрывала рта; обращалась к ребенку во множественном лице: — Ничего, что папочка нас оставил. Нам и с мамочкой прекрасно. Мамочка нас не бросит…

Закончив кормить, она ловко перепеленала малыша, пропела больше для Денисова и Ниязова:

— Милиция пришла за нами… Подписку опять нам дадут. Выезд из Москвы в семьдесят два часа… А не выедем — нас в спецприемник отправят. На Угрешскую… Правда?

— Никто вас не отправит… — Ниязов держался, как всегда, серьезно.

— Вы действительно видели ночью мужчину на этаже? -Денисов смотрел, как руки ее ловко собирают и заворачивают пеленки, ползунки, весь крохотный детский гардероб.

— Конечно, — она двигалась как заведенная.

Спальня была небольшая — на две взрослые и две детские кровати.

— Вы ночевали вдвоем — с ребенком?

— Да, те пустовали, — она показала на второй комплект мебели.

— Примерно во сколько часов вы его видели?

— В начале второго… Вышла в туалет покурить… — Струева бросила взгляд вокруг себя. Ребенок лежал тихо, все было убрано, кроме бутылочек с молоком. — Он промелькнул у двери, которая в зал, к детскому буфету…

— Уходил?

— Наоборот, входил.

— Дверь была открыта?