Я в свою очередь намылила его, мои руки скользили вокруг его пениса, то охватывая его, то отпуская. Мы долго стояли, обнявшиеся, счастливые, покрытые душистой пеной, под струями прохладной воды.

Затем он слегка вздрогнул, и я поняла, что сцена нежности окончена. Ему приходилось уже сдерживаться, его плоть напряглась, он убрал руку с моих ягодиц и слегка отстранил меня. Я не должна была становиться причиной его слабости и забывать о его истинной натуре.

Он энергично растерся полотенцем, натянул трусы — этот жест всегда одинаков, начиная с появления кальсон, — потом брюки, затянул ремень, надел носки — не без усилий, потому что кожа была еще влажной, застегнул на запястье часы и подобрал несколько выпавших из кармана бумажных купюр.

— Как тебя зовут? — спросила я.

Не отвечая, он улыбнулся.

Я подошла к нему так близко, что наши тела соприкасались, и прошептала на ухо:

— Скажи мне...

Молчание.

Я слегка отстранилась — как раз достаточно, чтобы увидеть, что он улыбается; тогда я стиснула кулаки, слегка толкнула его в плечи и повторила:

— Скажи мне! Ну же!

Потом, уже громче:

— Ты знаешь мое имя, адрес, номер телефона, а я — что я о тебе знаю?

Я снова толкнула его кулаками, словно в боксе.

— Зачем тебе знать?

Он схватил меня за запястья. Я не уступила и продолжала сопротивляться, пока не почувствовала боль. Наконец он сдался:

— Жан.

— Жан, и все?

Неужели у этого мужчины, такого великолепного, такого таинственного, с такими черными глазами, такое коротенькое заурядное имя?

— Жан — а дальше?

— Просто Жан. — Он устало вздохнул.

Я повторила:

— Жан — а дальше?

Потом, не удержавшись:

— Тебе на меня наплевать?